Этот пост я написала почти шесть лет назад. Сейчас в разговоре с W. вспомнила о нём.
Однажды в детстве я лежала в больнице. Долго – недели две в одной, а потом еще пару недель в другой. И вот, с горя, с тоски и скуки я принялась читать одну книгу. Ее подарила мне бабушка. Привезла из Питера. Сказала: «Говорят, что-то особенное». Мне было… лет десять? Четвертый класс, по-моему.
Сначала я только приглядывалась к ней – хоть и очень любила книги. Без картинок, большая. Правда, с картой. И с замысловатыми первыми буквами каждой главы. Не красивая книга. Почему-то не пошла. Да и лето было – какие книги?
Но в больнице, перечитав любимый трехтомник Дюма и еще кучу домашних книг, мне попалась она.
Как раз к тому моменту операцию наконец сделали и след от нее украшает меня до сих пор. Наркоз долго не действовал, а потом я долго не могла от него отойти.
В тот день в больнице начали красить стены, прямо в палатах на моем этаже. И чтобы отвлечься от этого всего, темным вечером я стала читать что-то тревожное про страшный лес и мертвых всадников…
На следующий день меня забрали домой, я надышалась краски и была не особо адекватной. Впрочем, думаю, дело было не столько в краске, сколько в Них - Тех, Кто живут в холодном тумане и тоскуют по живым… Я потом долго не прикасалась к этой книге!
Почему-то ни Бильбо, ни Гендальф не тронули меня. Картины уютной Хоббитании тоже не сохранились в памяти. Разве что Том. Да, Том единственный запомнившийся – светлым пятном в полном мраке и ужасе.
И только через пару лет, уже в шестом классе я прониклась чудесным миром Толкиена. "Хранители", так называлась первая часть и она до сих пор моя самая любимая. Через пару лет нашлась и вторая. Это были трудные два года, ведь тогда не было интернета и никто не мог меня утешить вестью что Гэндальф выжил. А не перечитывать книгу я уже не могла.
А вот с третьей частью было туго. Найти ее я не могла совсем никак. Зато у меня было много фантазии. Так и остались в моем сознании две части вместе, а третья к ним никак не прирастет. Даже сейчас.
Ее я прочла уже в институте и впечатление осталось какое-то тягостное. Это был не просто конец еще одной сказки из детства. Это было как осуществленная мечта, которая перестала быть мечтой, став чем-то еще.